Главная мысль академика
6 конце года из Киева пришла тяжелая весть: умер академик Амосов. Тысячи людей в нашей стране знали его как выдающегося хирурга, писателя, мыслителя, автора "режима ограничений и нагрузок". Но этим, конечно, не исчерпывается личность Николая Михайловича
Амосов умер.на девятом году своего эксперимента по преодолению старости. Эксперимента, за i«>-торым наш журнал следил с самого начала. Следил и регулярно публиковал отчеты Николая Михайловича. Последний отчет под заголовком "Неожиданное осложнение" мы напечатали в №4 за 2002 год. "Осложнением" академик назвал инфаркт миокарда, случившийся с ним тогда. К инфаркту добавился сильнейший приступ радикулита — болезни, которую Амосов приобрел во время войны, когда сутками оперировал тяжелораненых.
После инфаркта Николай Михайлович с трудом приходил в себя. Физическое состояние со временем нормализовалось, но душевное равновесие еще долго не удавалось восстановить. Это и понятно. Ведь главный стимул последних лет жизни Амосова — преодоление старости, сохранение здоровья за счет сверх-наргрузок. А болезнь заставила академика отбросить приставку "сверх": сверхусилия стали опасными.
Скрепя сердце он признал, что старость преодолеть невозможно, можно лишь замедлить старение и сохранить высокое качество жизни в пюбом возрасте. Что такое высокое качество? Самоконтроль, воля, адекватная самооценка, жизненная активность, интеллект... Казалось бы, этого достаточно, когда человеку под девяносто. Но Амосов — максималист, ему трудно было признать, что полной победы над старостью достигнуть не удается.
Значит, эксперимент провалился? Разумеется, нет. Просто дело не н старости, не ее Амосов пытался преодолеть. Чтобы понять глубинный
смысл его эксперимента, стоит обратиться к философии, которой Николай Михайлович увлекался всю жизнь. Немецкий философ Фридрих Ницше писал: "В человеке тварь и творец соединены воедино: в нем есть грязь, бессмыслица, хаос; но есть и творец, ваятель — понимаете ли вы это противоречие?". Цель существования, по Ницше, как раз и заключается в том, чтобы преодолеть это противоречие. Преодолеть себя. Главная мысль академика — сродни ницшеанской: человек богато одарен от природы, но в силу "грязи, бессмыслицы, хаоса" не реализует и половины своих возможностей. Мы устроены так, что на метр семьдесят прыгнем, только если планка установлена на метр девяносто. Значит, надо ставить себе сверхзадачи, недостижимые цели. Лишь при максимальном напряжении сил можно сделать хоть что-то... Эта мысль, эта жизненная позиция прослеживается во всем, чем занимался Амосов. В хирургии — рекордное число операций, специализация на самых сложных, в области сердца. В кибернетике — теория самоорганизации живых систем, вплоть до Вселенского Разума. Максимальный охват тем: от физиологии сердца до психологии раннего возраста. И это в наше время, время узкой специализации, когда один профессионал зачастую не знает, что творится в хозяйстве соседа.
Каждой из догадок Николая Михайловича другим хватило бы на десятки научных работ. Но Амосову все было мало. Он работал глобально, широкими мазками. Он цепким, пытливым взглядом пытался охватить весь мир, все стороны жизни.
Недаром итоговая книга Николая Михайловича, где собраны его главные теоретические работы, так и называется — "Энциклопедия Амосова".
Установку на максимальную реализацию подтверждает и биография академика. Он родился 6 декабря 1913 года в северной русской деревне. Мать работала акушеркой, отец ушел на первую мировую и после войны не вернулся в семью. Амосов окончил техникум, работал в Архангельске на электростанции при лесопильном заводе. Поступил в Заочный индустриальный институт, потом в Архангельский медицинский. За первый год окончил два курса, подрабатывал преподаванием. После института хотел заниматься физиологией, но место в аспирантуре было только по хирургии. Как бы между прочим сделал проект аэроплана с паровой турбиной, надеясь, что примут к производству. Не приняли, но зато дали диплом инженера.
На первый взгляд, обычная судьба молодого человека послереволюционных лет. Если не считать, что Амосов в кратчайший срок успел получить две профессии и к каждой из них относился так, как будто от этого зависела его жизнь. Он не хотел быть заурядным инженером, винтиком в большом механизме и в медицине видел большие возможности, чем дает ординатура при областной больнице. Дело не в карьеризме, не в честолюбии, просто уже тогда Амосовым владела его главная мысль.
Когда началась война, Николая Михайловича назначили ведущим хирургом в Полевой подвижной гос-питаль (ППГ-22-66 на конной тяге). Началось наступление под Москвой. На стол к Амосову стали поступать сотни тяжелораненых, и далеко не всех их удавалось спасти. Основные диагнозы: заражения, ранения суставов и переломы бедра. А ведь тогда не было ни современных обезболивающих средств, ни компьютерной диагностики. Врач мог полагаться лишь на самого себя. Пройдя через множество неудач, сохранив сотни жизней, Амосов разработал собственные методы операций, снижавшие смертность раненых. И даже больше: там, во фронтовых условиях, он написал свою первую диссертацию, основанную на военном опыте.
Николай Михайлович описывает это время в статье "Моя биография": "43-й год. 48-я армия, Брянский фронт. Деревня Угольная, отрезанная снегопадом от большой дороги. В холодных хатах — шестьсот раненых. Высокая смертность, настроение соответствующее. Разрушенные села, работа в палатках, без электричества. Замерзших раненых привозили к нам с передовой целыми колоннами на открытых грузовиках. Мы снимали с машин только лежачих, а тех, кто мог двигаться, отправляли в другой госпиталь. Пока подошел санитарный поезд, накопилось 2300 раненых...
1944 год прошел относительно легко. Поезда ходили регулярно, и трудностей с эвакуацией не было. Тогда же я женился на операционной сестре Лиде Денисенко...
Летний прорыв наших войск в Белоруссии. Войска быстро шли вперед, после нескольких переездов подошли к границе Восточной
Пруссии. В городе Эльбинг встретили День Победы... Когда пересекли Волгу, надежды на демобилизацию растаяли. Проехав всю Россию, выгрузились в Приморском Крае.
В августе объявили войну с Японией. Мы приняли легкораненых на границе и двинулись в Манчжурию. В это время американцы сбросили атомные бомбы, Япония капитулировала. В сентябре нас перевезли в район Владивостока. Здесь госпиталь расформировали: уехали санитары, потом сестры и врачи...".
За войну Амосов стал опытным хирургом, мог делать любые операции. По свежей памяти на Дальнем Востоке написал несколько научных работ, вторую диссертацию. Раненых прошло через него более 40 тысяч, умерло около семисот: огромное кладбище, если собрать вместе...
Зная все это, при жизни Николая Михайловича я как-то не задумывался, что Амосов — ветеран Великой Отечественной. Слово "ветеран" не подходило к нему, хотя фронтовая судьба академика была не менее тяжелой и горькой, чем у миллионов его сверстников. В моем представлении ветеран — человек, для которого все самое главное, самое значительное сконцентрировано в прошлом. Амосов же всю жизнь ориентировался на будущее...
После расформирования армии он снова попал в Манчжурию — лечить больных тифом в лагере военнопленных, а в 1946-м был отозван в Москву. Амосова назначили зав-отделением. В больнице было много неработающих аппаратов, при-iодились его инженерные знаний. Но оперировать Амосову не давали. А без хирургии Москва его не прельщала.
Через некоторое время его приглашают в Брянск, главным хирургом области. Много сложных больных и, естественно, операций — на желудке, на пищеводе, на почках... Но самыми важными, считал Амо-сов, были резекции легких — при абсцессах, раке и туберкулезе. Он разработал собственную методику и за четыре года прооперировал больше всех хирургов в Союзе, завоевал колоссальный авторитет...
В 1949 году Амосов выбрал тему для докторской: «Резекции легких при туберкулезе», ездил в Киев де-лать доклад на эту тему и показывать операции. После доклада Николая Михайловича пригласили работать в клинику, выбрали на кафедру в Мединституте. "Работа пошла", — вспоминал Амосов. Он начал делать операции, сконструировал аппарат искусственного кровообращения (АИК), лечил больных врожденным пороком сердца.
Тогда же Амосов всерьез занялся кибернетикой. В Институте кибернетики создал отдел, собрал энтузиастов, развивал идеи, зародившиеся уже давно: регулирующие системы организма; искусственный интеллект; психология и модели личности; социология и модели общества; глобальные проблемы человечества...
Постепенно его авторитет перерос рамки Союза. Он стал работать наравне с ведущими кардиологами мира. Когда американец Старр создал шаровой клапан, в лаборатории Амосова придумали свою модель: из полусферы, со специальной обшивкой корпуса, препятствовавшей образованию тромбов. На него, беспартийного и независимого человека, вдруг посыпались официальные почести. Амосова избрали членкором Академии медицинских наук, дали Ленинскую премию. Следующая регалия неожиданная — депутат Верховного Совета. В депутатах академик пробыл четыре срока. "Работой не обременяли, — посмеивался Николай Михайлович, — сиди, слушай и голосуй единогласно. Главная обязанность: принимать граждан и помогать им. Приходили в основном по квартирным вопросам. Я писал бумаги начальникам — как ни странно, действовало. При-емы эти были тягостными: горя наслушался свыше меры в дополнение к хирургическим несчастьям".
К чинам и наградам Амосов не испытывал большого почтения. Тем не менее перечислим: академик Украинской АН; три государственные премии Украины за хирургию и кибернетику; герой Соцтруда;кавалер орденов Ленина, Октябрьской Революции. Это не считая четырех орденов за войну, звания заслуженного деятеля науки. Николай Михайлович шутил: "Вот так обласкала партия беспартийного товарища. Но значков на пиджак я не вешал. Хотя и преувеличивать свое фрондерство не стану. Крамольные книжки из-за границы возил во множестве, пользуясь депутатской неприкосновенностью, но держал под замком".
А вот как он стал писателем. "Однажды осенью 1962-го, после смерти на операции больной девочки, было очень скверно. Хотелось напиться и кому-нибудь пожаловаться. Я сел и описал этот день. Так возникла глава «Первый день» в книге «Мысли и сердце». Долго правил, выжидал, сомневался. Прочитал приятелям, знакомым, всем нравилось. Напечатали в «Науке и жизни», потом издали книгой. Писатель Сент-Джордж, американец русского происхождения, перевел на английский, были переводы почти на все европейские языки".
После первой, художественной, книги были другие, в самых неожиданных жанрах — фантастика, воспоминания, публицистика: «Записки из будущего», «ППГ-22-66», «Книга о счастье и несчастьях», «Голоса времен» и, наконец, «Раздумья о здоровье» — изложение системы ограни-чений и нагрузок. Эти книги сделали Амосова одним из самых читаемых авторов в 70-80 годы. А ведь литератором он был непрофессиональным. Но и тут выкладывался по максимуму, и тут ему было чем поделиться с людьми...
И все же не стоит представлять Амосова этаким суперменом, которому во всем сопутствовала удача. Были и поражения, ситуации, где он не мог ничего поделать. Об одной из них академик рассказывал особенно неохотно: "Когда хирург Бернар i :ересадил сердце — это был вызов всем кардиологам мира. Я знал, что мой уровень ниже мирового, но решился попробовать. Главная проблема — донор, бьющееся сердце при погибшем мозге. Сделал заказ на "скорую", чтобы привозили пациентов с тяжелыми травмами черепа: мы обследуем и, если мозг умер, возьмем сердце для пересадки. Реципиента подобрать не трудно: есть больные с поражением миокарда, которых ожидает близкая смерть. Приготовили палату, выделили операционную, стали ждать донора. Через пару недель привезли молодую женщину после автомобильной аварии: сердце еще работало, а голова сильно разбита, на энцефалограмме — прямая линия. Разыскали родственников, был тягостный разго-иор. Просили подождать: «А вдруг она не умрет, сердце же работает». Приготовили АИК, чтобы оживлять сердце, как только начнет останав-пиваться и родные дадут согласие. Ждали несколько часов, пока не ста-1)0 ясно — бесполезно: умирающее сбгрдце пересаживать нельзя. У ме-11я не хватило мужества оказать дав-пение на родных. Объявил отбой, и
больше опыт не повторяли. Не мог переступить через психологический барьер".
Еще в сорокалетнем возрасте, когда рентген показал изменения у него в позвонках, вызванные долгими операциями, Николай Михайлович разработал гимнастику: 10 уп-ражнений, каждое по 100 движений. Когда Амосовы завели собаку, к гимнастике добавились утренние пробежки. Систему академик дополнил ограничениями в еде: строго удерживал вес до 54 кг. Это и был «режим ограничений и нагрузок», причем упор делался на нагрузки.
Вообще-то нагрузок Амосову хватало и без физкультуры. Уйму сил забирали ежедневные операции. Но для того и занялся он здоро-вьем, чтоб удерживаться в этом бешеном темпе. "Цель, — говорил академик, — я преследовал прагматическую: оперировать как можно дольше, а для этого нужно хорошо владеть своим телом".
Физические перегрузки — лишь одна сторона профессии. Кроме физических, хирург тратит и массу душевных сил, бывают нервные срывы. В 1982-м и с Амосовым случился душевный кризис: в клинике часто умирали больные, каждая смерть была тяжелым грузом для академика. За много лет он так и не смог привыкнуть к этой стороне медицины. Амосов объявил, что бросает хирургию, и лишь через три месяца нашел в себе силы вернуться за операционный стол...
В 83-м его клинику преобразовали в Институт сердечно-сосудистой хирургии, а в 85-м у академика начались перебои с сердцем. Было ясно, что нужен кардиостимулятор, но Амосов упорствовал, не хотел оставлять работу. Развилась гипертония, и Николай Михайлович был вынужден передать институт заместителю. Думал, что насовсем, но поставили стимулятор, и снова — директорство, операции, бег.
А тем временем в стране происходили глобальные перемены. Началась перестройка, в 87-м амосов-ский институт добился хозрасчета, чтобы получать деньги не по смете, а за операции. В результате — количество операций удвоилось, повысились зарплаты. А через год академику исполнилось 75, и он решил оставить пост директора института и оперировать раз в неделю. "Но это, — вспоминал Амосов, — была уже другая жизнь, скучная".
Но и в 75 скучать Николаю Михайловичу не пришлось. Врачи выдвинули его в депутаты, и Амосов попал на самый горячий, эпохальный, решающий 1-й Съезд: выступления Сахарова, отмена контроля партии, демарш прибалтов... В Москве он получил доступ к закрытой статистике и запрещенным ранее книгам, провел социологические исследования, узнал настроения народа. А главное: пересмотрел свои убеждения, убедился, что социализм уступает капитализму по эффективности...
В 92-м после операции умерла больная, и академик решил, что негоже оперировать в 80 лет. Он заметил, что стал хуже ходить, почувствовал приближение старости, хотя и продолжал обычную гимнастику: 1000 движений, 2 км бега трусцой. Тогда и решил провести эксперимент: увеличил нагрузки в три раза. Идея была такая: старение снижает работоспособность, мышцы детре-нируются, это сокращает подвижность и тем самым усугубляет старение. Чтобы разорвать порочный круг, нужно заставить себя очень много двигаться. Амосов придумал, что для этого нужно: 3000 движений, из которых половина с гантелями, плюс 5 км бега. Так начался эксперимент по преодолению старости. В первые же полгода он омолодился лет на десять, стал себя лучше чувствовать. И лишь к 95-му организм начал давать сбои: появилась одышка, стенокардия, стало ясно, что порок сердца прогрессирует. Бегать Николай Михайлович уже не мог, гантели отставил, гимнастику сократил. Но и в таком состоянии он сумел написать две книги...
Профессор Кёрфер из Германии взялся прооперировать академика. Кёрфер вшил Амосову искусственный клапан и наложил два аорто-коронар-ных шунта... Операция была тяжелой, но Николай Михайлович, оценив ситуацию, принял решение продолжить эксперимент. Сначала легкая гимнастика, потом 1000 движений, а затем и вся нагрузка в полном объеме.
Опытный врач, он все про себя понимал. Знал, что с пороком сердца не шутят, знал, какие могут быть последствия у эксперимента. Но ведь не ради же славы, денег и даже не ради чистой науки он испытывал судьбу и собственный организм. Главная мысль академика не давала ему покоя: может ли человек быть сильнее собственной слабости?
Николай Михайлович довел эксперимент до конца. Благодаря Амосову мы знаем теперь, что можно преодолеть силу инерции, если ставить себе сверхзадачи. Его жизнь — такой же урок преодоления, как
жизнь Сахарова, Солженицына, Меня и других людей, определивших эпоху. От нас зависит, воспринять этот урок или отнестись к нему как к причуде великого человека...
В статье "Моя биография" Амосов подвел итоги: "Так прошла жизнь. Что в ней было самое главное? Наверное, хирургия. Операции делал в условиях, когда никто другой их сделать не мог. Обучил десятки хирургов, создал институт, где прооперировано свыше 80000 только сердечных больных. Были тысячи с другими болезнями, не говоря уже о раненых на войне. Хирургия была моим страданием и счастьем. Остальные занятия не столь эффективны, разве что пропаганда режима ограничений и нагрузок... Я старался быть честным и хорошо относился к людям. Если бы можно начать жить сначала, я выбрал бы то же самое: хирургию и размышление над вечными вопросами — истина, разум, будущее человечества".